По волнам моей памяти

«Путешествуя по выгребным ямам своей жизни, я провалил всё что можно и нельзя. Всё что я умею — это писать свои истории. Мне это нравится. Всегда питал слабость к житейским байкам. У меня много разных. Мне 30. Из них десять: нескончаемые поля торча. Больше всего, я напоминаю себе записную книжку, полную рефлексии и странной дичи, что со мной происходило за десять лет употребления». – Рассказывает о себе Артём Мараренко.

Он уже год, как чист. И сегодня он готов поделиться историями, накопившимися за 10 лет тяжёлого опыта употребления.

 

Незадолго до трезвости

Утро делает мне больно.

Всё тело как будто сделано из свежего мяса, сшитого раскалённой проволокой. Мои глаза выпучены, а сам я раздет. В квартире двадцати градусная температура. Я под одеялом. Запах моего тела напоминает вонь картофельного склада в летний день.

А ещё у меня есть соседи — прусаки, как их называют. В уборной я даже не включаю свет, ибо когда светло, их полчища носятся по кафелю, а мне это неприятно.

Когда я трезвый мне больно. Это всё ещё удивляет, хотя уже давно стало порядком вещей. Мне хватает времени на анализ, и стратегию к получению заветных денег из маминого кошелька. Это ещё и в совокупности с приёмами очередных порций настойки боярышника.

Как прозаично. Мы пили её в 15-м, иронизируя над послевоенными событиями в моём городе. Теперь я пью сам, запивая водой из под крана. Уже два месяца не появляюсь на работе. Зачем работа? Там меня все презирают. Зачем всем видеть, как мне больно? Пусть только мама знает, как мне плохо, как меня не понимают.

Этот мир отвращает меня, в нём нет ничего хорошего.

А затем наступает ночь, и можно бесконечно бродить дворами и по окрестностям, заводить короткие беседы с такими же маргиналами. Если повезёт, то мне нальют, повезёт больше — дадут денег.

Мне хватает выдумки, чтобы разжиться несколькими бумажками, но совершенно нет желания делать уборку в квартире. Внутри прокисшего, грязного, немытого сознания визжит, обалдевший от контраста нечистот в ванной комнате, здравый смысл.

«И, как же, Артём, ты стёрся до жизни такой?? М? Быть может стоит попросить о помощи?»

Но ведь даже для помощи нужно работать над собой, а мне, мне хочется всё и сразу. Чтобы проснулся, и всё в порядке.

По ночам, когда я не выбираюсь из квартиры, мне чудятся голоса в комнатах. Кто-то двигает мебель и просит воды. Тогда я хватаю нож и начинаю обход своей жилплощади. Одежды на мне нет, она и не нужна.

Сосед вчера стучался. Он долго держал меня за плечи, а потом спросил, что со мной не так. И это тот парень, что постоянно грозился мне лицо разбить. Забавно.

Больше всего люблю повторять себе, что всё нормально и как-то образуется. Особенно, когда выхожу от родителей, получив деньги на еду. Ем я кстати у друзей, у них же краду. Жена друга говорит мне о реабилитации, о том что неудачный реб. центр, в котором я был — не повод не найти лучший. Я соглашаюсь и тащу деньги из её пальто. В полной уверенности, что буду прощён — людей я чувствую.

И снова наступает утро. Мысли о самоубийстве начинают странным образом успокаивать меня. Мама сможет выдохнуть, мои вещи распродадут, может даже кто вспомнит. А потом приходит реальность, и мне становится страшно. Чтобы стать смелее, я торчу.

Круг замкнулся ещё очень давно. Эта змея все жрёт себя, а я всё подкидываю ей вкусности из своего рассудка. Мне кажется, что мясо из которого я сделан, уже напрочь прогнило. И это нормально.

Мне страшно просить о помощи, и я не слишком верую в силы, что смотрят на меня с маминых икон. Но это только в тумане аптечно-алкогольной радости. По ночам я говорю с ними, обвиняя, но больше прошу помочь. Кажется, они даже слышат. В такие моменты дискуссий замирают даже тараканы.

Утро. Оно делает мне больно. В телефонной трубке голос мамы. Она в хорошем настроении, значит можно ещё немного поупражняться в безумии.

Всё образуется, ведь правда?

 

Солевое безумие

Утро наступило быстро.

Амфетаминовые пляски подытожили моё тело на диван. в квартире друга. Из форточки сквозило, я смотрел на её отражение в столешнице, усыпанной сигаретным пеплом. Только сейчас стало ясно, что я лежу в позе знака вопроса, челюсть уплывает влево, а лоб до крови упёрт в подлокотник дивана. От времени его крепления пролезли сквозь обивку и впились мне в лоб. Резко поднявшись, я осмотрелся, не мог понять спал я или нет.

Подумав о том, что диалог с актёром Вуди Харрельсоном на кухне — это всё-таки чушь,  я решил, что спал.

А значит можно продолжать банкет!

Джинсы болтались, ногам было свободно. В ту зиму 16-го я терял пять килограммов в неделю. Родителям говорил, что снова стал вегетарианцем.

Так вот, ноги, — им было свободно. У меня всегда были комплексы по поводу лишнего веса, а потому эта искусственная худоба придавала мне романтические очертания и высоту моей самооценке. Худой псих, что глядел из зеркала был воплощением меня, но более смелого.

Что-то опять удалило, в область ноги. Вместо ругани, привычной для пробуждения на квартире в загуле, наступило благословенное молчание. Ногу жалил свёрток с деньгами. Острый его угол пролез сквозь дырку в кармане, напомнив о потребности мозга в полёте.

Через десять минут я будил хозяина квартиры. Тот глядел не понимая, но денежные знаки ускорили процесс пробуждения.

И вот я уже стою перед подъездом, на соседнем районе. Я похож на пугало, пальто болтается, четыре свитера, одна шапка, лицо похоже на дорожный знак, конусом вниз.

Снег просачивается сквозь обувь, но это не имеет значения.

Вот-вот подойдёт ещё один мой товарищ. Он любит метадон, но знает где взять быстрый. Помимо быстрых у Быка всегда можно купить мед. Многие на районе его должники.

Мне нравится Бык. В тот год я ещё пребывал в розовых очках употребления. Бык виделся неким придатком к любимым фильмам Квентина Тарантино, только наяву.

Мы заходим в подъезд, я достаю три сотенных купюры, на площадке Быка тихо, он улыбается, достаёт пакет и бумажный свёрток. Я понимаю, что это конопля. Что за прекрасный человек!

Но вот пакет, с ним что-то не то. Порошка нет, вместо него какая-то пластинка жёлтого цвета, она пахнет резиной. Хотя запах амфетамина мне знаком. Вопросительно мигая глазами, я спрашиваю в чём дело. Бык улыбается.

— Пробуй, там даже 1,5 грамма секи.

Из кармана он достает весы, и там действительно куда больше грамма. Это финальный аккорд. Липкие комки плохо идут по ноздре, но всё-таки идут.

Бык тем временем делает себе инъекцию. Никогда не видел, как он колется в ногу. Я наблюдаю, и всё вдруг становится ярче. Подъезд, и мы в нём, всё очень кинематографично. И он, прекрасный человек.

Шатаясь, Бык уползает в свою квартиру. Там мы говорим о всякой чуши, вернее говорю только я. Он молча пускает слюни.

Я вышел из подъезда, мир изогнулся, желудок крутит. В желудке будто лезвие, оно вертится во все стороны, причиняя боль. С меня словно содрали кожу. Ощущаю весь негатив пространства. Слякоть, сырость, холод, выхлопные газы, удушье, нелепую одежду. Я никчёмен и уродлив. Я похож на пародию на человека. Весь грязный, от меня воняет. Улица, нужно быстрей бежать. Снежные поля района. Сжимаю карман пальто и одновременно смотрю по сторонам. Во мне нет никакой уверенности. Дышать очень больно. Засунул пальцы в пакет, оторвал кусок пластины и стал жевать, как конфетку.

Стало ярко тепло резко. Но уже не так весело. Каким-то образом мой мозг понимал, что собака зарылась в этой искусственной радости. До дома я шёл с идиотской улыбкой. Уже дома поглощая продукт, готовился у худшему.

Оно наступило.

Спать не получалось. Ходить больно, дышать ещё больнее. Желудок словно набит кусками лезвий из канцелярского ножа. Мышцы лица натянуты, кажется они сейчас треснут, а зубы выпадут.

Мне стало страшно. Снег тает, его комья падают на подоконник моей комнаты. Каждый громкий звук рисует картину, что это пришли за мной, что это Бык пришел за деньгами, что он заберёт меня, что это сектанты хотят принести меня в жертву.

Окна я зашторил, потушил свет. В темноте, на стене плясала тень. Я включил свет. Стены плавились. Дыхание участилось.

И тут я понял что единственное решение — это вскрыть вены, чтобы выпустить дурную кровь.

«Но это – ловушка», — думалось в воспалённой голове.

Завернувшись в одеяло на манер смирительной рубашки я закрыл глаза и стал ждать. Странные существа бродили вокруг. Я видел их очертания через веки и кричал.

Двое суток продолжалась эта демо-версия Ада. Выйдя из комнаты, я поел, вымылся в душе. Вернувшись, заплакал.

Книги мои были изрезаны, корешки валялись отдельно. Одежда разорвана, на обоях письмена, ругань и даже молитвы. Земля из горшков валялась повсюду. Я исцарапал даже иконы. Под кроватью — связки с едой. Отметил, что, по ходу дела, это были припасы.

Мне было невесело, реальность ушла из под ног. В зеркале стоял худой человек. На его рёбрах можно было играть, как на инструменте. Весы показали 58 кг, на трёх пальцах правой руки не было ногтей — их я нашёл в шкатулке. Потом опять плакал. Осознание и страх — это постоянные спутники наркопотребителя.

В детстве я читал книгу о будущем. По сюжету, новое вещество заменяло счастье. Самое ужасное, что будущее наступило для меня в самом мерзком воплощении, со всеми коррективами. После этого случая я зарёкся употреблять наркотики.

Меня хватило на две недели…

Vile AUTHOR

(Артём МАРАРЕНКО)

, 2021-05-31

Я хочу (с)делать пожертвование(ия)

I want (to do donation

Я хочу зробити пожертвування

Обратиться к нам!
Закрыть

Ваше имя *

Ваш эл. адрес *

Тема обращения

Ваше сообщение